Фото предоставлено Алексеем Гинзбургом
Конструктивизм часто воспринимают как музейный экспонат. Но его принципы — от планировки «изнутри наружу» до многофункциональности — стали повседневной реальностью современного города. О том, как это работает и почему архитектура 1920-х остается базой для XXI века, корреспонденту ИА «В городе N» рассказал известный российский реставратор Алексей Гинзбург, внук основоположника конструктивизма в СССР Моисея Гинзбурга.
Подробнее — в нашем интервью.
Алексей Владимирович, какие здания советского периода в целом по стране и отдельно в Нижнем Новгороде вы считаете наиболее выразительными и ключевыми образцами конструктивизма?
Подобных зданий, на самом деле, не так много было построено в нашей стране. Но индустриализация, которая пришла в Советский союз в то время, потребовала возвести крупные промышленные центры, а, значит, и жилье. Большинство образцов конструктивизма находятся в Москве, где были ресурсы и деньги для реализации таких проектов. Вот в Санкт-Петербурге подобных зданий мало, хотя тоже встречаются. На стыке 20-30-х годов появилось много конструктивистских зданий в Екатеринбурге — ими застроен практически весь центр. Назову и жилой дом на Красном камне в Нижнем Тагиле, который спроектировал советский архитектор, мой дед Моисей Гинзбург. Еще одна его работа есть в Алматы — Дом правительства. А вообще основная концентрация строений в стиле конструктивизма-либо в Москве, либо в новых заводских городах: например, в Магнитогорске.
И Нижний Новгород входит в этот ряд благодаря, безусловно, Автозаводскому району, а именно — домам возле ГАЗа. Здесь сохранилась хорошая рядовая, но исторически очень ценная застройка. Градостроительная ткань удержала ту идею конструктивистов о функциональной и осмысленной архитектуре. Район ГАЗа — это фрагмент застройки, который было бы здорово сохранять как единый градостроительный элемент, поскольку он важен для Нижнего Новгорода не меньше, чем известные исторические здания в центре, кремль или Арсенал.
Насколько конструктивизм сейчас востребован у современных архитекторов? Есть примеры нового строительства в этом стиле или же он остался в истории?
Все стили остаются в истории. Никто из специалистов не работает в конкретном. Это всего лишь эклектика и стилизация, которая не имеет архитектурной ценности. Даже если есть примеры возведения объектов в конкретном стиле, скажем так, это коммерческая история — просто заказчик требует определенной стилизации.
Конструктивизм же, который возник в 1920-е годы, стал основой архитектуры современной эпохи. Проектировщики 50-60-х, 70-90-х и даже те, кто работают сейчас, выросли из советского авангарда. Те времена, когда появился Советский Союз и сменилась целая эпоха, породили новые потребности людей — архитектура должна была им соответствовать. Благодаря конструктивизму появились новые технические и архитектурные решения, которые живут и сейчас. Сегодня дом в стиле «а-ля конструктивизм» все равно получится минималистичной современной архитектурой. Поэтому у конструктивизма гораздо больше связей с современными зданиями, чем кажется.
Дом Советов, 1935 год. Фотограф И.С. Папков/ госкаталог.рф
Может ли конструктивизм обрести второе дыхание в строительстве городов с точки зрения внутренней планировки? Когда в одном здании есть не только жилье, но и прачечные, спортзалы…
Так он и живет до сих пор. Дом Наркомфина в Москве, который я реставрировал, прекрасно это иллюстрирует: уже тогда планировался не просто быт, а некий «лайфстайл» людей. Это был глобальный взгляд на мир, где после индустриальных революций появилось новое общество с новыми потребностями. Конструктивизм подарил многофункциональную среду: услуги, развлечения находятся рядом. Мы привыкли так жить, это кажется естественным, а ведь именно конструктивистские подходы заложили эту основу.
К слову, есть понимание и большого стиля XX века, который присутствует сейчас. Он базируется на нашем конструктивизме и немецком функционализме — школы ВХУТЕМАС и Баухаус были центрами формирования культурной политики. Наши деды дали старт современной архитектуре, и эти же процессы происходили в кино, живописи, литературе. Мы запустили ярчайшие творческие движения, повлиявшие на мировую культуру.
Ваш дед, Моисей Гинзбург, стоял у истоков советского авангарда. Какие главные смыслы вкладывали конструктивисты в свои проекты?
Мой дед был главным теоретиком конструктивизма. Его книги «Стиль и эпоха» и «Манифест конструктивистской архитектуры», из которых я как раз и узнавал его мысли, поскольку он умер за 30 лет до моего рождения, объясняли: парадигма изменилась, человек и его потребности должны быть в центре внимания архитектуры. Антропоцентризм — базовый принцип в современном строительстве. Тогда специалисты начали проектировать здания «изнутри наружу»: объект создавался с его внутренней функции, а внешний вид формировался уже потом.
Но этот принцип был и в модерне.
Да, вы правы. Ростки появились в конце XIX — начале XX веков, в модерне. Но тогда история не шла дальше частных домов для очень богатых людей — например, так работали американский архитектор Франк Ллойд Райт (создатель «органической архитектуры», — прим. ред.) или наш Федор Шехтель (мастер русского модерна, автор знаменитого особняка Рябушинского в Москве, — прим. ред.). А архитекторы авангарда позже превратили идею «изнутри наружу» в осмысленную систему, касающуюся всех людей, и в программу социального программирования. Архитектура должна была помогать человеку, делать его жизнь комфортной. Это ушло дальше особняка Рябушинского. Но все это, правда, возникло не на пустом месте — как в искусстве прерафаэлиты предвосхитили современную живопись.
Мне показалось, что конструктивизм опередил свое время, ведь в 1930-е годы его объявили упадническим… И если бы он развивался позже, может быть, получил бы больше развития.
На самом деле, нет. Архитектурный стиль не возникает на пустом месте — у него есть экономические и социальные предпосылки. Он не назначается архитекторами, а задается эпохой. Конструктивизм не опередил время, а, наоборот, стал точкой роста. Потом, конечно, его развитие в нашей стране «искусственно» прервали на 30 лет, объявив «буржуазным формализмом». Но во всем мире все это время конструктивизм и его идеи развивались. А когда у нас сняли запреты, мы вернулись к тем же принципам в проектировке, которые были заложены в 1920-е. Поэтому конструктивизм не опередил время — он появился ровно тогда, когда был нужен.
Как бы вы объяснили суть конструктивизма рядовому читателю: человеку, который просто идет по улице, видит здание и хочет понять, к какому стилю оно относится?
Конструктивизм — архитектура для человека, удобная и практичная, которая служит своей функции. И эта функция реализована как можно более эффективно. При таком, казалось бы, сухом подходе автор находит эстетику лаконичную и простую, но яркую, образную и выразительную. И эта эстетика в большом количестве зданий делает их целым событием, которое влияет на город, окружающее пространство и даже эмоции наблюдателя.
Вы из династии архитекторов. Когда работаете над конструктивистскими проектами, в частности, над реставрацией Дома Наркомфина, который спроектировал ваш дед, вы ощущаете еще и личную семейную ответственность за сохранение таких объектов?
Да, конечно. Но глобально я всегда старался рассказывать о смысле и ценности этой архитектуры не столько потому, что это относится к моим родственникам, сколько потому, что благодаря им я понял, насколько это важно для нашей истории. И насколько значимо сохранять подобные образцы и давать людям возможность с ними знакомиться.
Что было для вас самым шокирующим открытием во время реставрации Дома Наркомфина? Может быть, какое-то технологическое решение вашего деда удивило?
Меня шокировало не какое-то отдельное решение, а весь принцип проектирования дома: насколько продуманы были все детали, насколько качественно они были спланированы и созданы. Там и сборно-монолитные конструкции, и трехслойные стены, и инновационные материалы — ксилолит, фибролит и прочие, которые под другими названиями существуют и сегодня. Восхитило, настолько точно все было продумано, у каждого элемента была понятная задача, которую можно было в ходе реставрации, я бы даже сказал «в ходе археологических исследований», понять. До начала реставрации мы не могли так плотно заниматься всеми элементами. И уже в процессе это действительно было шокирующим: настолько точно и тонко продумана связь всех элементов дома между собой. Он оказался нереально сложным внутри, хотя снаружи выглядит настолько простым.
И поразило то, что, несмотря на полное отсутствие эксплуатации и варварское отношение, дом дожил до наших дней. Его удалось отреставрировать, не возводя новое здание.
Меня больше всего восхитило, что окна в спальне выходят на восток, а в гостиной — на запад, чтобы солнце освещало их в нужное время. Человек просыпается утром в спальне, идет на работу, а вечером садится в гостиной и видит закат.
Это как раз пример той продуманности вокруг человека и его жизни, о которой я говорил. Очень хороший пример.
Вы настояли на том, чтобы оставить следы времени, а не делать новодел. Почему это было так важно?
Потому что мы теряем ощущение, что есть история и есть историческое. Нужно, чтобы люди видели и чувствовали поверхности, которые действительно относятся к тем временам, когда дом был построен. Но это сложно воплотить с памятниками современной архитектуры, потому что нет у нас понимания, что это важно сберечь. А важно это делать, чтобы сохранилось ощущение подлинности. Ведь именно оно убеждает нас, что дом настоящий.
Давайте поговорим про ЖК «Легенда», который Группа компаний «V8 построит на месте ОКН «Дом чекиста» в Нижнем Новгороде — образца конструктивизма. В чем сложность и уникальность работы с этим объектом?
Я участвую в этом проекте как консультант-реставратор. Сложность его в том, что любой исторический дом нужно приспособить под новую функцию. Есть предмет охраны, базовые элементы, которые должны быть сохранены, но они не всегда соответствуют этой новой функции. Соотнести современные требования с исторической базой непросто. Девелоперу же удалось справиться с задачей: сохраняется основная историческая ценность объекта, и здание становится современным жилым домом высокого класса.
Конструктивизм в 1920–1930 годы «рос» в условиях дефицита материалов. А сейчас жилой комплекс, который строится, — элитное здание, и нехватки ресурсов не наблюдается. Нет ли здесь смыслового и технологического конфликта? И как удается выдержать баланс между исторической правдой — ведь это объект культурного наследия, его нужно максимально точно воспроизводить — и стандартами элитного жилья XXI века?
Вы правы и неправы одновременно. Дефицит ресурсов в те времена действительно был, и не все здания строились с одинаковым качеством. При этом строительство было все же масштабным, где-то ресурсов было больше, где-то меньше. Мне приходилось участвовать в проектах реставрации, где здания строились как временные, и качество использованных материалов было рассчитано на короткий период. Их сложно реставрировать, даже с учетом того, что постройки все-таки сохранились. Но поврежденные материалы можно заменять — есть специальные реставрационные методики и технологии, которые позволяют что-то укрепить, что-то заменить.
В отношении Дома чекиста могу сказать, что ведомство НКВД обладало большим влиянием. Поэтому, если уж у кого и были ресурсы на строительство, то это у них. Дом чекиста как раз отличается от многих других зданий того времени тем, что он был возведен весьма качественно. Поэтому, если есть поврежденные части, которые необходимо заменить, это не такая большая проблема. То, что сегодняшние требования к жилью отличаются от запросов 1920–1930 годов, на самом деле не так проблематично, как кажется. Решение «конфликта» находится в простом приспособлении и перепланировке. И в проекте ЖК «Легенда» это вполне удачно реализовано.
То есть объекты культурного наследия допустимо адаптировать под современную реальность?
Конечно, допустимо. И создавать их нужно, и реставрировать, и сохранять их как память, потому что, как я уже сказал, это значимый пример нашего вклада в мировую архитектурную культуру. Эпоха авангарда в нашей стране — это период, когда мы не шли в фарватере чьей-то моды, а создавали талантливые здания, и даже привлекали итальянских, французских, немецких архитекторов. Это то, что выросло у нас, и то, чем мы наполнили весь мир, без преувеличения. И сейчас люди в архитектурных школах — не просто элитарные историки архитектуры, а студенты архитектурных школ. Молодые специалисты изучают советскую архитектуру авангарда. Этот факт — еще одно важное подтверждение истины: конструктивизм не остался в истории, он является базой современного проектирования. И он требуется специалистам для понимания современной архитектуры. Поэтому очень важно эти здания реставрировать и сохранять. Не так страшно, что они немного меняются. Гораздо важнее, чтобы они жили и демонстрировали то, что эта архитектура для сегодняшнего человека так же удобна, как и 100 лет назад.
В Доме чекиста вы занимались проектом мест общего пользования (МОП). Как из простых геометрических форм и игры света получилось создать красивое пространство, где хочется задержаться, а не просто пробежать мимо?
В интерьерах нет лишних вещей. Как раз максимальная простота и лаконичность, акцент на естественные материалы сделали МОПы теплыми и соединили с той логикой конструктивистов, о которой мы с вами уже говорили.
В Доме чекиста появляются необычные стеклянные стойки, объемные элементы. Как найти грань, чтобы функциональная вещь стала не просто стойкой, а арт-объектом?
Это уже не моя история, поскольку я консультант по конструктивистской архитектуре. Но в качестве приспособления это допустимо: подобные решения не диссонируют с авангардом, поскольку они появились из-за дальнейшего развития технологий. Есть масса прекрасных примеров приспособления зданий, где стекло становилось несущей конструкцией, балки или стойки из стекла соединялись с исторической архитектурой. Это всегда достаточно красиво и интересно.
А использование мозаики в конструктивистском доме отличается от мозаики в модерне или сталинском ампире?
Соединение разных видов искусств не является изобретением современной архитектуры. В конструктивизме мозаика воспринимается гораздо ярче: она больше акцентирована, потому что нет обилия декора, как в модерне или новоклассике 30-50-х годов, где мозаика может быть просто не видна. В современных проектах — я говорю о современной архитектуре и имею в виду, в первую очередь, конструктивизм как ее базу — изобразительные вставки, элементы монументального и декоративного искусства воспринимаются гораздо ярче. Это, наверное, основное отличие.
Как вы считаете, конструктивисты отказывались от декора из-за убеждений или из-за нехватки материалов и специалистов?
Нет, конечно. Идея убрать все лишнее, оставить то, что необходимо для функции, и сделать это эстетически ценным, ярким и образным — базовый подход архитекторов авангарда. Это уж точно не связано с отсутствием материалов. Хотя да, в массовом жилищном строительстве действительно старались экономить материалы, чтобы построить больше домов, потому что нехватка жилья была огромная. Но это не влияло на подход в целом. Ведь и сейчас, когда строится массовое жилье на невысоком бюджете, застройщики тоже пытаются сэкономить на материалах. Не всегда ведь проектируются и строятся клубные дома, как тот же Дом чекиста.
Как вы оцениваете будущее конструктивизма в Нижнем Новгороде? У нас есть дом-утюг на площади Революции, есть те самые здания на Автозаводе. Обречены ли они? Или есть шанс превратить их в точку притяжения?
Это все в руках нижегородцев. Потому что я не могу сказать, что до сих пор их сильно волновала эта архитектура, по моему мнению. Я приезжал в Нижний Новгород: читал лекции. Здесь всегда больше ставился акцент на Ярмарку, кремль, Арсенал — на такие очень интересные исторические территории, безусловно, важные для туристов и для самоощущения горожан. А вот эпоха 1920–1930 годов, как мне кажется, пока еще находится в полузабытом состоянии.
Я глубоко убежден, что уникальная реставрация Дома Наркомфина стала возможной из-за того, что у общества появился к нему интерес. Когда людям стало любопытно, когда экскурсии начали вести на русском языке, а не на английском. Этот фактор и ускорил процессы по реконструкции и вообще сделал ее возможной. И сейчас огромное количество людей приходят посмотреть на образец конструктивизма. То есть, когда появился у москвичей интерес не только к Наркомфину, а в целом к истории авангарда и пониманию того, что это визитная карточка, которой надо гордиться и которую смотрят во всем мире, тогда все и задвигалось.
Жилой дом Наркомфина в Москве, архитектор Моисей Гинзбург, 1930-е годы. источник: госкаталог.рф
Хотелось бы, чтобы в Нижнем Новгороде такие процессы тоже были запущены исследователями города и людьми, которые проводят экскурсии. Это не вопрос застройщика, девелопера — он появляется потом. Мой опыт показал, что все начинается с интереса людей. Главное, чтобы увлеченные конструктивизмом появились в самом городе. Туристы — это хорошо, но все начинается с горожан.
